Ванька
Ванька Жуков, девятилетний мальчик, которого три месяца назад отдали в ученики сапожнику Аляхину, в ночь перед Рождеством не ложился спать.
Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли на заутреню, он достал из хозяйского шкафа пузырёк с чернилами и ручку с заржавленным пером, разложил перед собой помятый лист бумаги и начал писать.
Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз испуганно оглянулся на двери и окна, покосился на тёмную икону, по обе стороны от которой тянулись полки с сапожными колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед ней на коленях.
«Милый дедушка, Константин Макарыч! — писал он. — Пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от Господа Бога. Нет у меня ни отца, ни маменьки, только ты один у меня остался».
Ванька перевёл взгляд на тёмное окно, в котором мерцало отражение свечи, и живо представил себе деда Константина Макарыча, служившего ночным сторожем у господ Живарёвых. Это был маленький, худенький, но необыкновенно юркий и подвижный старичок лет шестидесяти пяти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами.
Днём он спит в людской кухне или шутит с кухарками, а ночью, закутавшись в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит колотушкой.
За ним, опустив головы, идут старая Каштанка и пёс Вьюн, прозванный так за чёрную шерсть и длинное, как у ласки, тело. Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит и на своих, и на чужих, но доверием не пользуется.
За его почтительностью и смирением скрывается самое коварное ехидство. Никто лучше него не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в погреб или украсть у крестьянина курицу.
Ему уже не раз перебивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.
Наверное, сейчас дед стоит у ворот, щурится на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, шутит с дворовыми. Колотушка привязана у него к поясу. Он хлопает в ладоши, ёжится от холода и, по-стариковски хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.
— Может, табачку понюхаем? — говорит он, протягивая женщинам свою табакерку.
Женщины нюхают и чихают. Дед приходит в неописуемый восторг, заливается весёлым смехом и кричит:
— Отдирай — примёрзло!
Табак дают понюхать и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и обиженно отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и виляет хвостом. А погода великолепная. Воздух тихий, прозрачный и свежий.
Ночь тёмная, но видна вся деревня с белыми крышами и струйками дыма из труб, деревья, посеребрённые инеем, и сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звёздами, а Млечный Путь виден так ясно, словно перед праздником его вымыли и натёрли снегом…
Ванька вздохнул, обмакнул перо и продолжил писать:
«А вчера меня здорово выпороли. Хозяин вытащил меня за волосы во двор и отхлестал ремнём за то, что я качал ихнего ребёнка в люльке и нечаянно заснул.
А на неделе хозяйка велела мне почистить селёдку, я начал с хвоста, а она взяла селёдку и стала тыкать меня её мордой в лицо.
Подмастерья надо мной смеются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьёт чем попадётся. А еды совсем нет. Утром дают хлеб, в обед кашу, вечером опять хлеб, а чай и щи хозяева сами едят.
Спать мне велят в сенях, а когда ихний ребёнок плачет, я совсем не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божескую милость, забери меня отсюда домой, в деревню, сил моих больше нет…
Кланяюсь тебе в ноги и буду вечно Бога молить, увези меня отсюда, а то помру…»
Ванька скривил рот, потёр глаза чёрным кулаком и всхлипнул.
«Я буду тебе табак растирать, — продолжал он, — Богу молиться, а если провинюсь, секи меня как сидорову козу. А если думаешь, что работы для меня нет, то я ради Христа попрошусь к приказчику сапоги чистить или вместо Федьки пойду в подпаски. Милый дедушка, сил моих больше нет, одна смерть. Хотел пешком в деревню убежать, да сапог нет и мороза боюсь. А когда вырасту, буду тебя за это кормить и никому в обиду не дам, а когда помрёшь, стану молиться за упокой твоей души, как за маму Пелагею.
А Москва — город большой. Дома все господские, лошадей много, а овец нет, и собаки не злые.
Ребята тут со звездой не ходят, и петь на клирос никого не пускают. Один раз я видел, как в одной лавке прямо на витрине продавались крючки с леской, для всякой рыбы, очень хорошие; был даже такой крючок, который пудового сома удержит.
И видел я лавки, где продаются всякие ружья, как у барина, наверное, рублей по сто каждое… А в мясных лавках есть и тетерева, и рябчики, и зайцы, только продавцы не говорят, где их стреляют.
Милый дедушка, когда у господ будет ёлка с подарками, возьми для меня золочёный орех и спрячь в зелёный сундучок. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, что для Ваньки».
Ванька судорожно вздохнул и снова уставился в окно. Он вспомнил, что за ёлкой для господ всегда ходил в лес дед и брал внука с собой. Весёлое было время! И дед кряхтел, и мороз трещал, а глядя на них, кряхтел и Ванька.
Бывало, прежде чем срубить ёлку, дед выкурит трубку, долго понюхает табак, посмеётся над озябшим Ванюшкой… Молодые ёлки, покрытые инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них придётся умереть. Вдруг откуда ни возьмись по сугробам стрелой летит заяц… Дед не может удержаться от крика:
— Держи, держи… держи! Ах ты, куцый дьявол!
Срубленную ёлку дед тащил в господский дом, а там принимались её украшать… Больше всех хлопотала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки.
Когда Ванькина мать Пелагея была ещё жива и служила у господ горничной, Ольга Игнатьевна угощала Ваньку леденцами и от нечего делать научила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль.
Когда Пелагея умерла, сироту Ваньку отправили в людскую кухню к деду, а оттуда — в Москву к сапожнику Аляхину…
«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом Богом тебя молю, забери меня отсюда. Пожалей меня, несчастного сироту, а то меня все бьют, есть ужасно хочется, и тоска такая, что словами не сказать, всё время плачу. Недавно хозяин ударил меня колодкой по голове, я упал и еле очнулся. Пропащая моя жизнь, хуже собачьей… А ещё кланяюсь Алёне, кривому Егорке и кучеру, а мою гармошку никому не отдавай. Остаюсь твой внук Иван Жуков. Милый дедушка, приезжай».
Ванька сложил исписанный лист вчетверо и вложил в конверт, купленный накануне за копейку… Немного подумав, он обмакнул перо и написал адрес:
Дедушке в деревню.
Потом почесался, подумал и добавил: «Константину Макарычу». Довольный, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая шубейку, прямо в рубахе выбежал на улицу…
Продавцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали, что письма опускают в почтовые ящики, а оттуда развозят по всему свету на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольчиками. Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель…
Убаюканный сладкими надеждами, через час он крепко спал… Ему снилась печка. На печи сидел дед, свесив босые ноги, и читал письмо кухаркам… Возле печи ходил Вьюн и вилял хвостом…