Студент

Сначала погода была хорошая и тихая. Кричали дрозды, а где-то рядом, в болотах, что-то живое жалобно гудело, словно кто-то дул в пустую бутылку. Пролетел вальдшнеп, и выстрел по нему прозвучал в весеннем воздухе раскатисто и весело.

Но когда в лесу стемнело, некстати подул с востока холодный, пронизывающий ветер, и всё смолкло. На лужах протянулись ледяные иглы, а в лесу стало неуютно, глухо и безлюдно. Запахло зимой.

Иван Великопольский, студент духовной академии и сын дьячка, возвращался домой с охоты на вальдшнепов и всё время шёл по тропинке через заливной луг. Пальцы у него окоченели, а лицо горело от ветра.

Ему казалось, что этот внезапный холод нарушил во всём порядок и гармонию, что самой природе стало страшно и потому вечерняя тьма сгустилась быстрее, чем должна была. Вокруг было пустынно и как-то особенно мрачно.

Только на вдовьих огородах у реки светился огонь; всё остальное вокруг, включая деревню в четырёх верстах отсюда, целиком утонуло в холодной вечерней мгле.

Студент вспомнил, что, когда он уходил из дома, его мать босиком сидела на полу в сенях и чистила самовар, а отец лежал на печи и кашлял; из-за Страстной пятницы дома ничего не готовили, и ему мучительно хотелось есть.

И теперь, ёжась от холода, студент думал, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иване Грозном, и при Петре, что и тогда были такая же жестокая бедность и голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество и тоска, такая же пустыня вокруг, мрак и чувство угнетённости, — все эти ужасы были, есть и будут, и даже через тысячу лет жизнь не станет лучше. Ему не хотелось домой.

Огороды назывались вдовьими, потому что их держали две вдовы — мать и дочь. Костёр горел жарко и с треском, далеко освещая вокруг вспаханную землю.

Вдова Василиса, высокая полная старуха в мужском полушубке, стояла рядом и задумчиво смотрела на огонь; её дочь Лукерья, маленькая, рябая, с простоватым лицом, сидела на земле и мыла котёл и ложки. Очевидно, они только что поужинали.

Слышались мужские голоса: местные работники поили лошадей у реки.

— Вот и зима вернулась, — сказал студент, подходя к костру. — Здравствуйте!

Василиса вздрогнула, но сразу узнала его и приветливо улыбнулась.

— Не узнала тебя, бог с тобой, — сказала она. — Богатым будешь.

Они разговорились. Василиса была женщиной опытной: когда-то она служила у господ кормилицей, а потом няней, поэтому выражалась деликатно, и мягкая, степенная улыбка всё время оставалась на её лице. Её дочь Лукерья, деревенская женщина, которую бил муж, лишь щурилась на студента и молчала, а выражение её лица было странным, словно у глухонемой.

— Точно так же в холодную ночь апостол Пётр грелся у костра, — сказал студент, протягивая руки к огню. — Значит, и тогда было холодно. Ах, какая же это была страшная ночь, бабушка! Необыкновенно унылая и долгая ночь!

Он оглядел темноту, судорожно тряхнул головой и спросил:

— Ты ведь была на службе Двенадцати Евангелий?

— Была, — ответила Василиса.

— Если помнишь, во время Тайной вечери Пётр сказал Иисусу: «С Тобой я готов и в темницу, и на смерть». А Господь ответил ему: «Говорю тебе, Пётр, сегодня ещё не пропоёт петух, как ты трижды отречёшься от того, что знаешь Меня».

После вечери Иисус смертельно тосковал в саду и молился, а бедный Пётр изнемог душой, ослабел, веки его отяжелели, и он никак не мог одолеть сон. Он уснул. Потом, ты слышала, Иуда в ту же ночь поцеловал Иисуса и предал Его мучителям.

Связанного Иисуса вели к первосвященнику и били, а Пётр, измученный тоской и тревогой, понимаешь, невыспавшийся и чувствовавший, что вот-вот на земле случится что-то ужасное, шёл следом… Он страстно, без памяти любил Иисуса и теперь издали видел, как Его били…

Лукерья отложила ложки и неподвижно уставилась на студента.

— Пришли они к первосвященнику, — продолжал он, — Иисуса стали допрашивать, а работники тем временем развели посреди двора огонь, потому что было холодно, и грелись. Рядом с ними у костра стоял Пётр и тоже грелся, как я сейчас.

Одна женщина, увидев его, сказала: «И этот был с Иисусом», — то есть дала понять, что и его надо вести на допрос.

И все работники, стоявшие у огня, наверное, подозрительно и сурово посмотрели на него, потому что он смутился и сказал: «Я не знаю Его». Немного погодя кто-то снова узнал в нём одного из учеников Иисуса и сказал: «И ты из них».

Но он снова отрёкся. В третий раз кто-то спросил его: «Не тебя ли я сегодня видел с Ним в саду?» И он отрёкся в третий раз.

И сразу после этого запел петух, а Пётр, взглянув издали на Иисуса, вспомнил слова, сказанные ему на вечере… Вспомнил, опомнился, вышел со двора и горько-горько заплакал. В Евангелии сказано: «И, выйдя вон, плакал горько».

Я так и представляю: тихий-тихий, тёмный-тёмный сад, и в тишине едва слышны глухие рыдания…

Студент вздохнул и задумался. Всё ещё улыбаясь, Василиса вдруг всхлипнула; крупные, обильные слёзы потекли по её щекам, и она заслонила лицо от огня рукавом, словно стыдясь своих слёз. Лукерья, неподвижно глядевшая на студента, покраснела, и выражение её лица стало тяжёлым, напряжённым, как у человека, сдерживающего сильную боль.

Работники возвращались от реки, и один из них, верхом на лошади, был уже близко; свет костра дрожал на его фигуре. Студент пожелал вдовам спокойной ночи и пошёл дальше. Снова наступила тьма, и руки стали мёрзнуть.

Дул жестокий ветер, зима действительно возвращалась, и трудно было поверить, что послезавтра Пасха.

Теперь студент думал о Василисе: если она заплакала, значит, всё, что происходило с Петром в ту страшную ночь, имело к ней какое-то отношение…

Он оглянулся. Одинокий огонь спокойно мерцал в темноте, и людей возле него уже не было видно.

Студент снова подумал: если Василиса заплакала, а её дочь смутилась, значит, то, о чём он только что рассказывал, случившееся девятнадцать веков назад, связано с настоящим — с обеими женщинами и, вероятно, с этой пустынной деревней, с ним самим, со всеми людьми.

Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет рассказывать трогательно, а потому, что Пётр ей близок и она всем своим существом переживает то, что происходило в душе Петра.

И вдруг его душу охватила радость, и он даже на минуту остановился, чтобы перевести дух. Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывной цепью событий, одно из которых вытекает из другого. Ему казалось, что он только что увидел оба конца этой цепи: коснулся одного — и другой дрогнул.

Когда он переправлялся на пароме через реку, а затем, поднимаясь на гору, смотрел на родную деревню и на запад, где узкой полосой светилась холодная багровая заря, он думал, что истина и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, непрерывно продолжались до сегодняшнего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья и силы — ему было всего двадцать два года — и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья, мало-помалу овладевали им, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и наполненной высоким смыслом.