Шуточка
Ясный зимний полдень… Мороз крепкий, трескучий, и у Наденьки, держащей меня под руку, кудри на висках и пушок над верхней губой покрываются серебристым инеем. Мы стоим на вершине высокой горы.
От наших ног до самого подножия тянется склон, в котором солнце отражается, словно в зеркале. Рядом с нами стоят маленькие санки, обитые ярко-красным сукном.
— Давайте съедем вниз, Надежда Петровна! — умоляю я. — Всего один раз! Уверяю вас, мы останемся целы и невредимы.
Но Наденька боится. Всё пространство от её маленьких калош до конца ледяной горы кажется ей страшной, бездонной пропастью.
У неё замирает сердце и перехватывает дыхание, когда она смотрит вниз, даже когда я лишь предлагаю сесть в санки. Что же будет, если она решится полететь в пропасть? Она умрёт, сойдёт с ума.
— Умоляю вас! — говорю я. — Не бойтесь! Поймите, это же малодушие, трусость!
Наконец Наденька уступает, и по её лицу я вижу, что она рискует жизнью. Я усаживаю её, бледную и дрожащую, в санки, обнимаю рукой, и мы вместе низвергаемся в бездну.
Санки летят, как пуля. Воздух бьёт в лицо, ревёт и свистит в ушах, яростно рвёт и больно щиплет, словно хочет сорвать голову с плеч. От напора ветра невозможно дышать. Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с рёвом тащит в ад.
Всё вокруг сливается в одну длинную, стремительно несущуюся полосу… Ещё мгновение — и, кажется, мы погибнем!
— Я люблю вас, Надя! — говорю я вполголоса.
Санки бегут всё медленнее, рёв ветра и гудение полозьев уже не так страшны, дыхание больше не замирает, и наконец мы оказываемся внизу. Наденька ни жива ни мертва. Она бледна и едва дышит… Я помогаю ей подняться.
— Больше ни за что не поеду, — говорит она, глядя на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами. — Ни за что на свете! Я чуть не умерла!
Немного погодя она приходит в себя и уже вопросительно заглядывает мне в глаза: действительно ли я произнёс те четыре слова или ей лишь послышалось в шуме вихря? А я стою рядом, курю и внимательно рассматриваю свою перчатку.
Она берёт меня под руку, и мы долго гуляем возле горы. Загадка, очевидно, не даёт ей покоя. Были сказаны те слова или нет? Да или нет? Да или нет? Это вопрос самолюбия, чести, жизни, счастья — очень важный, самый важный на свете вопрос.
Наденька нетерпеливо и грустно, проницательным взглядом всматривается в моё лицо, отвечает невпопад и ждёт, не заговорю ли я. О, какая смена чувств на этом милом лице!
Я вижу, как она борется с собой: ей нужно что-то сказать, о чём-то спросить, но она не находит слов; ей неловко и страшно, ей мешает радость…
— Знаете что? — говорит она, не глядя на меня.
— Что? — спрашиваю я.
— Давайте ещё раз… прокатимся.
Мы поднимаемся по лестнице на гору. Я снова усаживаю бледную, дрожащую Наденьку в санки, снова мы летим в страшную пропасть, снова ревёт ветер и гудят полозья, и снова, когда санки несутся быстрее и шумнее всего, я говорю вполголоса:
— Я люблю вас, Наденька!
Когда санки останавливаются, Наденька окидывает взглядом гору, с которой мы только что съехали, затем долго всматривается в моё лицо, вслушивается в мой равнодушный и бесстрастный голос, и вся она — даже её муфта и башлык, вся её маленькая фигурка — выражает крайнее недоумение. На её лице написано:
«В чём же дело? Кто произнёс эти слова? Он или мне только послышалось?»
Неизвестность тревожит её и выводит из терпения. Бедная девушка не отвечает на вопросы, хмурится и готова заплакать.
— Не пора ли нам домой? — спрашиваю я.
— А мне… мне нравится кататься, — говорит она, краснея. — Может быть, съедем ещё раз?
Ей «нравится» кататься, но, садясь в санки, она, как и прежде, бледна, дрожит и едва дышит от страха.
Мы спускаемся в третий раз, и я вижу, как она смотрит мне в лицо, следит за моими губами. Но я прикладываю к губам платок, кашляю и, когда мы достигаем середины горы, успеваю произнести:
— Я люблю вас, Надя!
И загадка остаётся загадкой! Наденька молчит, о чём-то думает… Я провожаю её с катка домой; она старается идти медленнее, замедляет шаг и всё ждёт, не скажу ли я ей тех слов. И я вижу, как страдает её душа, как она заставляет себя не произнести:
— Не мог же это сказать ветер! И я не хочу, чтобы это был ветер!
На следующее утро я получаю записку: «Если пойдёте сегодня на каток, зайдите за мной. Н.» С этого дня мы с Наденькой ежедневно ходим на каток, и, слетая вниз на санках, я каждый раз вполголоса произношу одни и те же слова:
— Я люблю вас, Надя!
Вскоре Наденька привыкает к этой фразе, как к вину или морфию. Она уже не может без неё жить. Правда, лететь с горы по-прежнему страшно, но теперь страх и опасность придают словам любви особое очарование — словам, которые всё так же остаются загадкой и томят душу.
Под подозрением остаются всё те же двое: я и ветер… Кто из нас признаётся ей в любви, она не знает, но, кажется, ей уже всё равно; неважно, из какого сосуда пить, лишь бы опьянеть.
Однажды в полдень я отправился на каток один и, затерявшись в толпе, увидел, как к горе подошла Наденька и стала искать меня глазами… Затем она робко направилась вверх по лестнице… Страшно ехать одной, о, как страшно!
Она бледна, как снег, дрожит и идёт словно на казнь, но идёт решительно, не оглядываясь. Очевидно, она наконец решила проверить, прозвучат ли те удивительные, сладкие слова, когда меня нет рядом.
Я вижу, как она, бледная, с раскрытым от ужаса ртом, садится в санки, закрывает глаза и, навсегда простившись с землёй, трогается с места… «Ж-ж-ж…» — гудят полозья. Слышит ли Наденька те слова, я не знаю… Я вижу лишь, как она поднимается из санок обессиленная и слабая.
По её лицу видно, что она и сама не знает, слышала что-нибудь или нет. Страх во время спуска лишил её способности слышать, различать звуки и понимать…
Но вот наступает весенний месяц март… Солнце становится ласковее. Наша ледяная гора темнеет, теряет блеск и наконец тает.
Мы перестаём кататься. Бедной Наденьке больше негде слышать эти слова, да и произносить их некому: ветра не слышно, а я собираюсь в Петербург — надолго, наверное, навсегда.
Однажды, дня за два до отъезда, в сумерках я сижу в саду, отделённом от двора, где живёт Наденька, высоким забором с гвоздями…
Ещё довольно холодно, под навозом лежит снег, деревья мертвы, но уже пахнет весной, и грачи, устраиваясь на ночлег, шумно кричат. Я подхожу к забору и долго смотрю в щель. Вижу, как Наденька выходит на крыльцо и устремляет печальный, тоскующий взгляд в небо…
Весенний ветер дует прямо в её бледное, унылое лицо… Он напоминает ей о ветре, который тогда ревел на горе, когда она услышала те четыре слова, и её лицо становится всё грустнее, а по щеке ползёт слеза…
Бедная девушка протягивает обе руки, словно просит ветер ещё раз принести ей те слова. И я, дождавшись порыва ветра, говорю вполголоса:
— Я люблю вас, Надя!
Боже мой, что происходит с Наденькой! Она вскрикивает, улыбается всем лицом и протягивает руки навстречу ветру — радостная, счастливая, такая красивая.
А я ухожу собираться в дорогу…
Это было давно. Теперь Наденька замужем; выдали её или она вышла сама — неважно — за секретаря дворянской опеки, и теперь у неё трое детей.
Она не забыла, как мы когда-то вместе ходили на каток и как ветер доносил до неё слова «Я люблю вас, Наденька»; теперь для неё это самое счастливое, самое трогательное и прекрасное воспоминание в жизни…
А мне теперь, когда я стал старше, уже непонятно, зачем я говорил эти слова, зачем так шутил…